Все животные равны, но некоторые равнее

Джордж Оруэлл

«Скотный двор» — изданная в 1945 году сатирическая повесть-притча Джорджа Оруэлла. В повести изображена эволюция состояния животных, изгнавших со Скотного двора его предыдущего владельца, жестокого мистера Джонса, от безграничной свободы к диктатуре свиньи по кличке Наполеон.

Википедия

Опять низкопоклонство перед Западом, недовольно скажете вы. Ничего подобного — это просто попытка перенести реалии «Скотного двора» с бедной британской почвы на нашу, густо унавоженную предвыборными обещаниями, самую плодородную почву в мире. Нам ведь тоже есть чем гордиться — в СССР был знаменитый лозунг «Животноводство — ударный фронт!» И не успела начаться предвыборная кампания, как тут же на фронте грянули перемены.

Кандидаты в Спасители Отечества размножаются как кролики — биг-бордами. А вот мяса кроликов в продаже почти не встретить — мирные кролики отправились на кровавую битву и вегетарианство закончилось.

С изяществом и тактичностью носорога неудержимо прёт во власть политик, неустанно повторяющий «Стране нужен Я! Стране нужен Я!» и заявивший на пресс-конференции в Черновцах: «Борьба на этих президентских выборах будет не на жизнь, а на смерть».

Медоносные пчёлы катастрофически исчезают, и на политическую авансцену вылетают трутни. Но не беспокойтесь: они ещё немного пожужжат и пролетят окончательно — ведь им, по традиции, сразу после выборов предстоит нырять в крещенскую прорубь.

Мирные на первый взгляд косули оттачивают спрятанные под косой бодливые рога и уже объединяются с воинственными турами: «Мы уже определились: будет столько туров, сколько нужно для того, чтобы Юлия Владимировна стала Президентом», — так было заявлено одним из видных БЮТовцев. А ведь туры — скотины своенравные. Могут взбрыкнуть так, что кандидатов снесёт и отправит в пеший тур на три буквы, но эти буквы не БЮТ.

Могучие битюги — донецкие тяжеловозы — уже готовы услышать всех, но только на плакатах. Ведь до сих пор могучий народный посыл «На!» они воспринимали как «Но!» и рвали удила в бешеной скачке.

Где-то далеко, на втором плане, осторожно пробираются на скотный двор абсолютно левые персонажи во главе с Главным Осеменителем, вернее, Осимонителем, чтобы «железной рукой загнать…» Не вдаваясь в тонкости технологии, по привычке «загнать народ к счастью».

В общем, «смешались в кучу кони, люди»… Все персонажи Оруэлла налицо, даже говорящий ручной ворон Мозес, проповедующий о Леденцовой горе — Рае для животных. Но у нас священная гора носит другое название, да и животных, воспринимающих лидеров всерьёз, осталось немного. При этом наши электоральные священные коровы, жуя жвачку, печально ревут: «Му…» Дак сами же себе пастухов выбирали! А оруэлловские овцы — это вообще «часть населения со слабыми умственными способностями, неспособная критически рассматривать события на ферме. Легко манипулируема Наполеоном, потому выполняет любой приказ и поддерживает любые провозглашённые идеи».

И вот только не видно пока на горизонте руководящей свиньи по кличке Наполеон. Шакалов, гиен, ехидн, крыс, хорьков, дятлов, индюков — хоть пруд пруди, но и в нём уже полно пираний. А свиней — нет. Они все пока на главной свиноферме страны — в Конче-Заспе. Но конченные и заспанные уже скоро вступят в борьбу, могучим потоком вылетая на «Майбахах» и «Лексусах» из своих сытых и уютных хлевов.И все одновременно захотят стать Наполеонами — скоро выборы.

Теперь предоставим слово Джорджу Оруэллу:

«Голосование прошло безотлагательно, и подавляющим большинством голосов было решено, что крыс можно считать товарищами. Против голосовали лишь четверо — три собаки и кошка, относительно которой позже было выяснено, что голосовала она в обоих случаях».

«Двенадцать голосов кричали одновременно, но все они были похожи. Теперь было ясно, что случилось со свиньями. Оставшиеся снаружи переводили взгляды от свиней к людям, от людей к свиньям, снова и снова всматривались они в лица тех и других, но уже было невозможно определить, кто есть кто».

А закончить я хочу очень оптимистической цитатой: «Старый Бенджамин, осёл, казалось, совершенно не изменился со времён восстания. О восстании и о том, что оно принесло, Бенджамин предпочитал помалкивать. Когда его спрашивали, чувствует ли он, насколько счастливее стало жить после изгнания Джонса, он только бурчал: «У ослов долгий век. Никто из вас не видел дохлого осла», и остальным оставалось лишь удовлетворяться его загадочным ответом».